Краеведение - солнечный зайчик души. Идея протеста не вызывает? Тогда Вы - наш человек. Заглядывайте на огонёк. Всегда вам рады. Краевед-краеведу - друг, товарищ и брат.

понедельник, 5 марта 2012 г.

Борис Блинов. Мурманская сага


Борис Николавеыич Блинов - младший сын А.С.Хрусталевой.  

Моряк, писатель, общественный деятель.  

Повесть "Мурманская сага".
Отрывок из главы "Война". 



В июне сорок первого, в начале войны, наша семья оказалась в отпуске. Мне был год, брату – четыре, маме еще тридцати не было. Батя уехал в Мурманск, по месту военной приписки. Нам туда дороги не было. Два месяца мы с мамой скитались на товарняках, не понимая, не зная, где и как начать новую жизнь. Меня мама еле выходила. Дизентерия с кровью, незнакомая станция и больничка, куда маму не пускают. Голодом лечили, она ходила кругом и заглядывала в окна. Все, что было, продала, ни одежды, ни часов не осталось. Но все же достала чудодейственный сульфидин, спасла меня. Местные люди помогали, как могли. Почти по Симонову: «…как кринки несли нам усталые женщины, прижав от дождя под платком на груди». И картошкой, и молоком подкармливали на станциях.



 Эвакуация – непонятное слово, но сила заложенного в нем зла была настолько сильна, что все вредное для жизни сочеталось с ним и с той далекой от Мурманска инородной жизнью, когда мы были без собственного крова, в континентальном холоде, среди нелюдимых соседей, на голодном пайке.   За два с лишним года жизни не только у нас с братом не появилось ни одного знакомого, но и у мамы не осталось в памяти ни одного имени, кроме, пожалуй, комиссара, который маму спас. Морозы были за пятьдесят, есть нечего, мама по двенадцать часов на заводе, а мы тут хоть помирай, загибайся от голода.



Дали нам домик ничейный, пустовавший, продувной на отшибе, и, как закопали, забыли, вычеркнули из жизни. А морозы на Урале лютые. Мама на заводе. Посадки коровы потравили, есть дома нечего, карточки не отоваривают, только в яслях какая-то еда. Мама изворачивалась, как могла, кровь сдавала, меняла последние одежки на еду, да и менять уже было нечего. Тогда по карточкам иногда выдавали махорку для курящих, и мама получала. Табак в цене был, и можно на него что-то выменять. Лучше всего у заключенных было менять, у тех, которые сидели за колючей проволокой на краю города. Мама скопила пайку и понесла. В темноте по бездорожью, после работы, в лютый уральский мороз, пошла по сугробам к этим сволочным зекам, у которых хлеб был. Обмен через колючую проволоку происходил, рука в руку: мама им пачку махорки, а зеки ей буханку хлеба, завернутую в газету. Обратно идти, как бы легче стало, малышей вспоминала, худенькие их мордашки, голодные глаза. Домой вернулась к ночи, но мы не спали, ждали хлеба. Она обняла нас, разделась, положила буханку на стол и стала разворачивать. А когда развернула, нож выпал у нее из рук. Она уткнулась в стол лицом и плечи ее судорожно затряслись. Эти долбанные зеки вместо хлеба сунули ей деревянный брусок. Война, конечно, всем тяжело, но не всем одинаково.



Мама и сама чуть в тюрьму не попала. На заводе произошла авария, и местные все дружно на нее навалились, хотели доказать, что котел взорвался по ее вине. Был суд. Они все свои, уральские, а она чужая, приезжая, надеяться особо не на кого. В то время принято было аварии расценивать как диверсионный акт. Она тридцатилетняя женщина с двумя детьми малыми, а против нее вся тогдашняя эвакуация и оборонная промышленность со всей своей неумолимостью и сталинским прицелом. Только на себя надежда. Она даже от адвоката отказалась, сама себя взялась защищать, ну и нас, конечно, потому что без нее мы бы погибли.



Ее обвиняли в умышленном вредительстве. А она этих уральских дуралеев защищала, объяснить суду пыталась как опытный механик, что железо изнашивается и нужен ремонт, писала об этом рапорта, но ее не слушали. Эти уральские следопыты, когда поняли, что она их не винит, сразу припухли малость, удивились. А на мамину сторону встал комиссар ЦК. Тогда на больших оборонных заводах была введена такая должность.



Ничего не хочу сказать, Великий Устюг, где мама родилась, замечательный город, и купечество, где мама воспитывалась – благодатная среда, но, положа руку на сердце, скажу с уверенностью – нас бы это не спасло. А что спасло? Говорить об этом не приходилось, но ведь ясно, что была у нее мореходка, где она в кровь разбивала руки, но все же доучилась. Был у нее Тралфлот и море, где она пахала без сна и отдыха, когда горло сжимали спазмы, была флотская закваска и умение в трагических ситуациях брать ответственность на себя. Звание «судовой механик» просто так не дается. Мама все предусмотрела. Суд ее оправдал. А двух тружеников тыла, мастера и старшего кочегара, признали виновными и отправили на фронт. Я никак уяснить не мог, какое же это наказание! В моем тогдашнем представлении и так все на фронт рвались, а эти гады маму обидели, напугали, а им вместо наказания – исполнение желаний.



В сорок третьем году город открыли для детей и женщин. Мурманск созывал своих под одну крышу, и нам пора уже было, ох как давно пора, возвращаться в родную обитель.



Три года слишком малый возраст. Память и ум раннего детства заросли потом в теле последующей жизнью. Но до сегодняшних дней коварное слово эвакуация живет где-то в хранилище памяти и олицетворяет враждебную среду, которая время от времени выплескивается и в современную жизнь.



Появился отец, привез в Мурманск и, как игрок картами, -припечатал здесь штамп прописки на всю оставшуюся жизнь. Старики в картишки иногда поигрывали, и стук карт по столу всегда напоминал мне атмосферу праздничного вечера, когда мы с братом уже в койках, а за круглым столом в центре развивается неспешное живое действо. Форточка открыта, чтобы не очень нас задымлять, смачно шлепают карты, и дорогие голоса комментируют за игрой развитие веселого процесса. «Старикам» еще сорока не было. В праздники они собирались большой компанией и устраивали в складчину не замутненные ничем вечера.



Деревянный дом на Траловой, где мы жили до войны, был занят какой-то семьей, и нас поселили в Междурейсовом, на Шмидта. Мощный дом с двумя крылами вместил почти всех рыбаков, возвращавшихся из эвакуации, и потом, оттуда, когда город стал расстраиваться, словно из родового гнезда разлетались семьи по городу, унося с собой добрую память о единстве, тепле и надежности его дружелюбных, почти нетронутых бомбами стен.



Нам на четверых выделили восьмиметровую комнату с прихожей, и это считалось очень хорошо. В доме, как и в любой гостинице, была коридорная система, и в растянувшемся буквой «Г» коридоре мы проводили основную часть времени. Домой забегали только перекусить. На этаже находилось почти сорок комнат. Вся ребятня высыпала в коридор и в основном там и проводила время. Если находишься в комнате, слышен визг, крики, шум за дверью, а иногда раздается дружный топот пробегающей ватаги, будто гнали по коридору стадо парнокопытных.



Обособленность жизни в комнатах была достаточно условной. Все про всех знали, как в коммунальной квартире. Да никто и не пытался что-то скрывать. Общая совесть как бы определяла правила поведения. Коллективное общество, своя среда, в делах и поступках которой равнялись на общественное сознание.



Часто мама не выдерживала гвалта за стеной и «шла разгонять», утихомиривать буйную ребятню. На пару минут становилось тише, кого-то забирали родители, мама затаскивала нас с братом в комнату. Но ненадолго. Во-первых, мы и здесь мешали ей готовиться к урокам, которые она вела в ШУКСе (школе усовершенствования командного состава), во-вторых, начинали стучаться приятели и звать на выход. Мама вынуждена была нас отпустить из-под домашнего ареста.



 Видимо, интуитивно мама всю жизнь боялась проявления во мне каких-то дурных наклонностей и придирчиво вглядывалась, чтобы пресечь их в зачатии. Не знаю, чем это было вызвано, ничего порочащего среди маминой, хрусталевской, родни вроде бы не наблюдалось, если не считать пристрастия к потреблению зеленого змия у некоторых представителей мужской ее половины. После революции дед с бабушкой лишились всего имущества, нажитого тяжелым трудом. Дед, потеряв любимую работу и крепко поставленное дело, иногда запивал, но упорная бабушка заставила его поклясться на иконе, что он бросит это греховное занятие. Дед слово сдержал. В благодарность Богу бабушка совершила паломничество в Новый Иерусалим и поклялась до конца жизни «не есть скоромного», то есть соблюдать пост.



Слово она тоже сдержала, хотя это было сложно не только для нее, но и для нашей семьи, когда после смерти деда она приехала в Мурманск и стала жить у нас в Междурейсовом, в нашей восьмиметровой комнате. В те голодные годы питались люди, чем придется, и готовить для нее специальную еду было обременительно и накладно. Иногда мама обманывала ее: «Ешьте, пожалуйста, что дают, это скоромное». Бабушка угадывала вкус маргарина и отказывалась, но поскольку есть больше было нечего, со вздохом съедала поданное, не забыв укорить маму: «Ладно, Шура, я поем. Но грех-то на тебя ляжет, ты велела». Маргарин ей есть не полагалось, готовить надо было на растительном масле, которое по карточкам не выдавали, и мама ходила на базар и втридорога покупала ей это растительное масло.

2 комментария:

  1. Татьяна Штец8 мая 2015 г., 22:13

    Борис Николаевич! Так скучаю по Мурманску, что вот с удовольствием прочитала отрывки из Вашей "Саги..." Текст наполнил меня теплотой воспоминаний о родном городе. Где можно купить "Мурманскую сагу"? С уважением, Татьяна Штец

    ОтветитьУдалить
    Ответы
    1. Уважаемая Татьяна! Передадим Ваши слова Борису Николаевичу Блинову. Его книги можно приобрести в "Ассоциации творческих союзов Мурманской области" в Мурманске, по адресу: ул. Октябрьская, 22.
      Группа ВКонтакте: https://vk.com/astes. В ней можно оставить сообщение для Бориса Николаевича.

      Удалить

Этот пост ждёт ваших комментариев.
Не знаете, как оставить комментарий?
Тогда эта инструкция для вас!

- Нажмите на стрелку рядом с окошком "Подпись комментария".
- Выберите "Имя/URL".
- Напишите своё имя, строчку URL можно оставить пустой.
- Нажмите "Продолжить" и комментируйте.

Заранее спасибо!

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...