Краеведение - солнечный зайчик души. Идея протеста не вызывает? Тогда Вы - наш человек. Заглядывайте на огонёк. Всегда вам рады. Краевед-краеведу - друг, товарищ и брат.

воскресенье, 8 апреля 2012 г.

Николай Блинов (сын). С веком наравне.


Есть некая цикличность в развитии мира. И не только та, которая определяется временами года. Цикличность присутствует в движении народов, в развитии и упадке стран и наций.
 В двадцатом веке с периодичностью примерно в тридцать – сорок лет одна за другой разразились три катастрофы, преобразившие земной шар.

─ 1914-1917: Первая мировая война и Великая Октябрьская революция, великий передел Европы.

─ 1940 – 1945: Вторая мировая война и передел мира.

─ 1986 – 1991: Гибель Советского Союза и еще один передел.

 Нынешние новые русские, появившиеся в окаянных девяностых, вовсе не первые новые. Если говорить точно, каждые десять лет с любой сменой формаций они приходят в мир, эти новые люди, оснащенные той или иной степенью оригинальности и специфичности. Первыми из таких  в прошлом веке явились дети новой эры, рожденные революцией, тогдашние «наши» двадцатых годов, первые гомо-совьетикусы.

Именно к таковым в полной мере принадлежали мои родители: папа, босоногий отчаянный «гаврош», неприкаянный сын коммунара-богоборца, и мама, купеческая дочка, ушедшая из семьи, восстав против семейного домостроя провинциальной жизни.

 Купеческая дочка


 Мама происходила из совсем другого мира. Я бы сказал даже, что её мир был противоположен миру отца. Она стихов никогда не писала. Росла в богобоязненном, тихом семействе в глухой провинции. Молились, постились, ходили в церковь. Но душа у неё вдруг  не менее стремительно, чем у отца, распахнулась навстречу свежему ветру. Удивительная загадка все же: как меньше чем за десять лет, с 1917 по 1925 годы могло вырасти это поколение хомо-совьетикусов, новых людей, вовсе не похожих на русских прежних?

В провинциальной купеческой семье портного дамского платья Серапиона Николаевича Хрусталева росло четверо детей: два мальчика и две девочки. И все четверо дружно отринули веру отцов, бросились строить новый мир. Первым сбежал из дома первенец Николай, ушел в море. Затем, вторая по старшинству Шура без согласия родителей пошла учиться в Архангельскую мореходку: на механика.

Они жили счастливыми. Для них все было ясно: материя первична, дух вторичен. «Раньше думай о Родине, а потом о себе!» Они отрицали Бога, вместо него ставя счастье страны, религию революционного созидания. Искусство было для них школой воспитания гражданина, не более, но и не менее. А репрессии – результат неизбежной борьбы с врагами народа. Такими они были, отцы и матери наши, ни убавить, ни прибавить.

Себя я не имею права считать полноценным хомо-совьетикусом, что-то во мне подпортилось с годами. А вот мама моя – хомо-совьетикус образцовый, я бы сказал, идеальный представитель нового революционного человека. Вот основные черты эталона.

Ощущение коллективных интересов как своих собственных, честность, острое чувство справедливости, необходимости борьбы за неё,  вера в светлое будущее. Мама всегда стремилась преобразить действительность наилучшим, по её представлениям, образом. Она, например, всегда  помогала неимущему, где могла, творила добро до последних дней жизни. Она мирила ссоры, прекращала драки на улицах, не пугаясь возможной расправы. Она всегда жила в борьбе. В борьбе за справедливость, за справедливость по-советски. «Человек человеку друг, товарищ и брат!»  Это не относилось к лицам, осуждаемым обществом, к  врагам народа, к буржуям и белогвардейцам.

 Они, мои родители, были лучшими представителями искусственно выведенного новым обществом вида. Мне кажется, порой, если бы таких в стране было больше половины, все эти химеры о всеобщем равенстве и братстве могли бы выжить.  

И самое главное. Не берусь судить, насколько типично было это качество для новых русских, но у мамы оно определяло каждый шаг, каждое движение. Она любила и лелеяла, берегла свою семью, как зеницу ока. Её семья – это: муж, дети с их женами, внуки и правнуки.

 Только сейчас, когда её уже  7 лет   нет с нами, мы можем осознать огромность масштаба её личности и силу её жизненной энергии.

Одно то, что она, слабая девочка, закончила мореходное училище с практической работой в механических мастерских, с плавательной практикой на морских судах, где «женщина на борту – к несчастью», говорит много о незаурядности этой натуры. До шестидесяти лет она жестоко курила «Беломор», ловко разминая в пальцах каждую папиросу, в море все курят, а потом  в одночасье бросила. Это удается далеко не многим женщинам.

Во все годы жизни она постоянно совмещала работу, общественную деятельность, воспитание детей, хлопоты по дому. При этом каждый день готовила лекции, следила за новинками. В нашем доме читали художественную литературу постоянно. Иногда вслух, по очереди передавая книгу друг другу.

Когда мама вышла на пенсию, а дети выросли, занималась с внуками, писала воспоминания, рассказы, статьи в газеты, предисловия к книгам Мурманского издательства, выступала перед читателями по радио и телевидению. До последних дней делала зарядку, каждый день гуляла, собирала гостей и пекла пироги с палтусом.

“Фишки”


Накапливая годы трудной жизни, мама не утрачивала доверчивости к ней. Она верила всему, что пишут газеты и говорят по телевидению. Даже рекламе, которую не всегда понимала. Она часто ставила меня в тупик, когда просила объяснить смысл очередного рекламного изречения: «Сломался? Значит, проголодался. Не тормози, сникерсни!» И какие-то космические чудовища гоняют по экрану грязную бочку. Ну как тут объяснить, что это для того, чтобы кто-то захотел купить лишний сникерс?

- Я никогда не вру, – утверждала она гордо, – и мои дети никогда не говорят мне неправды.

Это, конечно, был лозунг справедливый, но не на все сто. Мы старались, конечно, говорить правду, но далеко не всю и далеко не всегда.

Мама все делала  увлеченно: пекла пироги с палтусом, склеивала картины из сухих цветов, даже квартиру убирала с удовольствием. Гуляя, с любопытством разглядывала окружающий мир и оценивала, что изменилось за день: где дорогу ремонтируют, где дерево сломали. Ходила в магазин и покупала там сто граммов масла. Назавтра будут следующие сто, и на послезавтра бутылка молока, всего одна, чтобы был повод гулять каждый день.

С внуками играла в прятки и жутко огорчалась, если её находили.

- Давай дваться! – кричала она внуку Коле и выставляла по-боксерски руку.

И начиналась возня.

Это состояние в семье называлось «бесятиной».

- Ну, все, хватит! Прекрати бесятину! – не выдерживала жена, обращаясь к сыну, потому что свекрови так было говорить неудобно. И свалка прекращалась, наступала тишина.

Мама в рот не брала спиртного и не выносила пьяниц.  Большинство стычек с отцом происходили из-за лишней рюмочки. Но когда она собирала гостей в доме, за столом не было более активного тамады.

- Давайте выпьем! – кричала она, поднимая рюмку, которая так и оставалась полной весь вечер. – Давайте выпьем, чтобы все были здоровы! И мы, и наши дети, и наши внуки.

Или:

- Давайте выпьем за мир во всем мире! Чтобы не было войны!

И все, конечно, выпивали, а мамина рюмка оставалась полной.

У неё была одна привычка, раздражавшая меня необычайно. Когда мы выходили гулять из её квартиры в Москве на Варшавском шоссе, а она понуждала меня совершать это каждый день,  первое, что она делала, обходила территорию двора по периметру своего дома, нагибалась, собирала пустые пакеты, банки и бутылки – весь сор – и относила собранное в мусорный бак.  Потом мы шли дальше. Я принципиально ей не помогал.

- Ну что ты творишь? – возмущался я. – Разве это твое дело? Для этого ЖЭК есть. Мы за это деньги платим!

- Но грязно же! – резонно говорила она.

И на это нечего было возразить. Переубедить её было невозможно.

Мама постоянно понуждала меня делать утреннюю зарядку.

- Да ладно, – отмахивался я.

- Ты не «ладнай», не «ладнай», – сердилась она. – Ты делай…

Развал СССР мама встретила, как ни странно, спокойно.

- Это правильно, что теперь каждый может делать, что хочет, – говорила она. – Только не семечками нужно торговать, а делать что-то полезное. Если каждый будет делать полезное для других дело, мы станем прекрасно жить.

Её совершенно не тронула потеря пятнадцати тысяч трудовых рублей, накопленных ею с отцом за пятьдесят лет совместной жизни. Они всю жизнь шли к коммунизму, где деньги вообще ничего не должны были значить.

В  первые месяцы перестройки на углах улиц и перекрестках городов появились торговцы, продающие стаканчиками жареные подсолнечные семечки из больших мешков. Такая торговля, по мнению мамы, была самым никчемным делом на свете.  Она даже написала несколько статей в мурманские газеты, где призывала пенсионеров не падать духом, а искать себе полезное обществу дело, но ни в коем случае не торговать семечками.

- Я все делаю сама, – хвасталась она. – И квартиру прибираю, и полы мою, и пироги пеку, и шью себе платья, и даже обувь ремонтирую. Пенсии мне хватает. Я у детей не беру ни копейки.

Дети не возражали. А внуки даже охотно принимали бабушкины подарки: сотенные и пятидесятирублевки.

У мамы были и другие свои «фишки», как она это называла, убеждения, которым она считала необходимым следовать, хоть и сомневалась в их истинности. Почему? До сих пор не знаю. Она, например, была твердо убеждена, что жена не должна получать зарплату больше мужа.

И никогда не получала, хотя в педагогической практике часто появлялась возможность взять себе лишние «полставки». Нет, никогда не брала.

Общественной работой занималась охотно, поскольку за это не платили, а ей нравилось: много лет была руководителем профсоюза в мореходке, председателем родительского комитета Первой мужской школы, где мы с братом учились. А вот в Коммунистическую партию не вступила. Сначала её не принимали из-за непролетарского происхождения: (шутка ли, дочь купца!), а потом она решила, что членство в партии неизбежно приведет её к административной карьере, которая для отца была невозможна: он в партию принципиально не хотел, то ли из-за отца, погибшего в 1939, то ли по убеждениям. И это создало бы в семье недопустимое неравенство. Так и не вступила, хоть нас с братом уговаривала постоянно.

Мама, будучи на пенсии, действительно, принципиально не брала у нас денег, сколько её ни уговаривали.

- У меня все есть, – твердо говорила она. – Мне ничего не нужно!

Единственно, от чего не отказывалась, так это от путевок в Дом творчества писателей в Переделкино, которые мы с братом Борей покупали ей каждое лето после смерти отца в 1984 году. И жили там с ней в соседних номерах, то он, то я.

Когда я купил ей в Москве однокомнатную квартиру рядом с нашим жилищем, она вначале сопротивлялась, говорила, что в Мурманске у нее есть квартира и этого ей достаточно, но быстро освоилась и с удовольствием обустраивала новое жилье по своему вкусу. После смерти отца летом мама жила в этой московской квартире и в Переделкино, а на зиму всегда уезжала в Мурманск.

Мурманск все равно оставался для неё главным городом жизни, она называла его «мой причал».



Комментариев нет:

Отправить комментарий

Этот пост ждёт ваших комментариев.
Не знаете, как оставить комментарий?
Тогда эта инструкция для вас!

- Нажмите на стрелку рядом с окошком "Подпись комментария".
- Выберите "Имя/URL".
- Напишите своё имя, строчку URL можно оставить пустой.
- Нажмите "Продолжить" и комментируйте.

Заранее спасибо!

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...