Краеведение - солнечный зайчик души. Идея протеста не вызывает? Тогда Вы - наш человек. Заглядывайте на огонёк. Всегда вам рады. Краевед-краеведу - друг, товарищ и брат.

четверг, 17 мая 2012 г.

Николай Блинов. Люди под палубой. Глава 3.

Сверху пригревает солнце, снизу припекает речной песок. Дуська бросает в воду мелкие камешки, и они булькают у са­мой головы. Брызги тоже теплые. Лена поворачивается на бок, хочет заглянуть в лицо Дусе. Оказывается, это не Дуся, а Никита. Как он мог очутиться здесь, на берегу их речки, когда Лена еще ходит в школу и встретятся они только потом, в мореходке? Интересно посмотреть на него, какой он был тогда, когда они еще не встретились...
Над головой громыхнуло железом. Лена открыла глаза и сейчас же крепко зажмурилась. Сквозь неплотно задернутые занавески иллюминатора проникал ослепительный солнечный луч. Это было так непохоже на полумрак машинного отделения с желтым светом переносной лампы, что казалось не явью, а продолжением сна.
Поднявшись с койки и придерживая сползающую с плеча бретельку, Лена откинула тяжелую рамку иллюминатора. С за­лива влетел резкий чаячий крик. Крыльями взмахнули, захлопали занавески. Каюта наполнилась свежестью промытого дождем утра.
Лена взглянула в зеркало над умывальником. Сквозь упавшие на лицо мокрые волосы на нее смотрели веселые карие глаза.
  Доброе утро! — кивнула она зеркалу. — Что, радуетесь, Елена Серафимовна? Жить хорошо? Добилась своего — механик! "Дед" доверяет, кочегары слушаются.
Лена спустила мыльную воду, взглянула на руки. Вот руки — ужас! Совсем не женские. Когда отмоются? Интересно, стал бы Никита теперь целовать ее ладошки, греть дыханием пальцы, как тогда, зимой?.. Вчера выпускники из Архангель­ской мореходки должны были приехать. Всю Дуськину группу в Мурманск законтрактовали. Дуська, наверное, тоже приехала. Может, она Никиту видела?
Лена заторопилась. Убрав под берет влажные волосы и расправив белый воротничок на черной бархатной кофточке, помахала рукой девчонке в зеркале и вышла в узкий коридор.
Из дверей машинного отделения ее окликнул старший механик:
   Что рано поднялась, Лена? Выспаться когда успела?
    В море высплюсь, Иван Тимофеевич. Тороплюсь подругу встретить. Она в Мурманске еще не бывала.
   Я заявку вчера в отделе кадров оставил, ты их там пошевели, на вечер отход назначен.
   Сделаю, Иван Тимофеевич, — Лена, осторожно минуя масляную бочку, поставленную у самых дверей, выскользнула на палубу.
Вахтенный матрос, прикорнувший у трапа, поднял го­лову, глянул воспаленными глазами:
   Гулять, Серафимовна? — Его отечное, небритое лицо сморщилось страдальческой улыбкой.
   Ты не болен ли, Степан Васильевич? — посочувство­вала Лена.
   Не говори, — матрос сокрушенно вздохнул. — Хватанул вчера лишку, котелок разламывается... Огуречик не явился, за него стою. Вон тебе Жора с мостика машет.
Лена взглянула вверх. Из открытого окна рубки высо­вывались плечи и всклокоченная голова радиста. Он вяло покачал опущенной рукой.
   Привет, маркони! Вы, Жорочка, кажется того...
Радист шевельнул губами, покрутил головой.
   Тоже страдает, — прохрипел матрос, — всю ночь куро­лесил.
    Кто вас поймет, — сказала Лена. — В море люди как люди, о береге мечтаете, а к причалу подойдем — напиваетесь до свинства. Какая вам радость от этого?
Матрос проводил глазами скрывшуюся за углом посолзавода Лену, повздыхал, поохал, взглянул на мостик:
   Ты, Георгий, чем пустым кутком в окошке мотаться, лучше б за проходную вышел. Может, ларек открыли. Сам бы похмелился и меня подлечил.
Жора бессмысленно мотал головой. Плохо было Жоре.
В гостинице она Дусю застала одну.
   Не могла вчера прийти? Все ребята встречали, только тебя не было. Подруга, называется! — набросилась та на Лену, поспешно запихивая в фанерный баульчик разбросанное по кровати белье.
- Ты, Дуська, не шуми! — Лена обняла подругу,— Я вах­ту стояла, до ночи в машине работала. Давай лучше поцелуемся. — Отстранив от себя Дусю, Лена внимательно ее разглядывала: — Выглядишь ничего, подходяще. Даже пополнела немножко. Только бледная что-то. С дороги устала?
   Не то, — вздохнула Дуся. — Некстати у меня, пони­маешь? Наши на базу ушли, а я вот задержалась.
   Это всегда некстати. Пойдем, если готова. По дороге поговорим. Иван Тимофеевич тебя к нам на "Днепр" берет.
Траловая база состояла из нескольких деревянных причалов на толстых сваях, уходящих сквозь воду в дно залива. Крайние причалы выступали в залив, образуя перевернутое П. Над самой водой нависали высокие двухэтажные сараи. В полумраке распахнутых настежь широких дверей виднелись штабеля рыбы.
   Посолзаводы, — сказала Лена.
   Берегись! — раздалось сзади.
Дуся шарахнулась в сторону. Женщины в клеенчатых фартуках катили деревянные тачки, полные рыбы. Тачки, натужно скрипя, исчезали в дверях и стремительно вылетали обратно пустыми, грохоча по железным листам, брошенным на доски причального настила.                               
Прижавшись бортом к причалу, разгружался тральщик. Из раскрытого трюма медленно поднимались круглые дере­вянные бадьи и, качнувшись в сторону, опрокидывались в подставленные тачки. На причале чавкал ручной насос.
   Рыбий жир откачивают, — сказала Лена.
Из закрепленной на палубе бочки женщины в черных фартуках черпали ковшами серое месиво, от которого пахло консервами.
   Гракса, — сказала Лена.
   Откуда она берется? — спросила Дуся.
   Остатки от тресковой печени, из которой жир выто­пили, — объяснила Лена.
С палубы на причал поднимали мешки, припудренные желтой мукой. От мешков пахло пареной рыбой.
   Гадость какая! — сморщилась Дуся. — Здесь всегда так пахнет?
   Не выдумывай. Рыбой пахнет!
Резко кричали чайки. Они плавно проносились у самого борта тральщика, вертя головами и поглядывая вниз, стремительно падали на воду и, поспешно махая крыльями, отлетали в сторону.
Подруги подошли к зданию другого посолзавода с вы­веской "Управление" и по узкой, скользкой лестнице под­нялись на второй этаж. Длинный коридор с грязным, липким полом был заполнен людьми. В ватниках, в промысловых спецовках, высоких сапогах и кочегарских бахилах, они стоя­ли, сидели на корточках, подпирая спинами вытертые до чер­ноты беленые стены. Стены не доходили до крыши. Потолка не было. Над стенами сходились балки застекленной посередине крыши. Между балками перелетали и чирикали воробьи.
На многочисленных дверях виднелись узкие таблички из ватмана, написанные тушью: "Диспетчерская", "Расчетная часть", "Технический отдел".
Пахло подгорелым рыбьим жиром, застоялым табачным дымом и грязной одеждой.
Лену окликали, с ней здоровались. На Дусю поглядывали с любопытством. Подруги протолкались к двери с табличкой "Отдел кадров".
Оформив документы, Лена проводила Дусю в конструк­торское бюро и, предупредив, что "Днепр" стоит на первом причале, ушла на тральщик.
Широкое, во всю стену окно маленькими квадратными стеклами смотрело на залив. За окном виднелись мачта и труба разгружающегося тральщика.
Из-за чертежных столов, таких же как в мореходке, Дусе улыбались знакомые лица. И снова, как вчера в гостинице, ей показалось, что никуда она не уезжала, а по-прежнему в техникуме, в чертежке, и сейчас войдет старик Воронич и начнет урок.
Вместо Воронича к ней подошел Саша Генералов.
   К нам все-таки пожаловала? — спросил, пожимая руку.
Услышав, что Дуся уходит практикантом на "Днепре", прищурил один глаз, усмехнулся:
   Ну что ж, хлебни ухи по балкам. К нам никогда не поздно.
   Спасибо за приглашение. Может быть, и к вам приду, — бездумно согласилась Дуся и, осмотревшись, добавила: — А у вас хорошо. Только шумно, — она кивнула на дощатую перегородку, за которой слышался гул голосов.
В гостинице, куда Дуся вернулась за вещами, ее встретил Миша Чурсин.
   Ты не меня ли встречать пришел? — насмешливо спро­сила Дуся.
   Тебя, — улыбнулся Чурса.
   Не ври. Хотел бы встретить — так вчера еще явился бы. Проводи лучше до почты. Где она у вас?
   Не успела приехать, а уже почта понадобилась, — ска­зал Чурса. — Ты лучше скажи, как там Андрей, Никита поживают. Не пишут, чертяки.
  А я знаю? — вздохнула Дуся. — Как расстались, так и не видались. Плавают. По заграницам ходят.
Зеленый одноэтажный домик почты с резными налич­никами окон стоял над оврагом. Против него, на пустыре, среди низких кустов возвышалась каменная трибуна с квад­ратными колоннами по углам.
  Памятник Жертвам интервенции, — сказал Чурса. Вни­зу, за оврагом, виднелись странные домики с полукруглыми крышами.
Чемоданы, — указал на них Миша. — Говорят, эта ржа­вое старье от англичан осталось. Сейчас разная шпана ютится. — Засмеялся: — Это место Шанхаем называется. Там китайцы жили, когда железная дорога строилась.
Отправив письма, спустились на базу.
   Пойдем, на твой "Днепр" провожу, — предложил Ми­ша.
Тральщик стоял очень низко, деревянный трап с вере­вочными поручнями спускался на палубу почти отвесно. Па­луба казалась узкой и длинной. По бортам лежали увязанные тралы. Внизу, перед мостиком, верх которого возвышался в уровень с причалом, медленно вращались барабаны лебедки. С берега наматывались на барабаны и шевелились, как бесконечные змеи, стальные тросы.
   А почему здесь причал такой высокий? — удивилась Дуся.
   Не высокий. Сейчас отлив. Вот тральщик и опустился.
Дуся смутилась немного, подумала: "Я и в самом деле ничего здесь не знаю. Может, Ленка права — я дура?"
Из окна мостика выглянула голова в форменной фураж­ке:
   Вы к нам, барышня?
   Это не барышня, а практикант, товарищ штурман, — сказал Миша.
   Ну что же, товарищ начальник, — ехидно улыбнулся штурман, — женщина в море — это уже не ново, во всяком случае, на нашем РТ.
Дуся спустилась до половины трапа, Миша подал ей баульчик.
   Счастливо тебе плавать, Дуся!
Подбежал матрос, помогавший наматывать ваера, принял вещи, подхватил Дусю и, тиснув ее легонько по пути, опустил на палубу. Дуся хотела обидеться, но матрос был уже за лебедкой и крутил штурвал ваероукладчика.
На причале загрохали сапоги. Дуся посмотрела вверх.
Двое матросов в расстегнутых ватниках и одинаковых се­рых вязаных шапочках держали повисшее между ними тело.
Безжизненно висела голова, растрепанные волосы закрывали лицо. Задравшаяся рубаха открывала желтый впалый живот.
   Принимай Огуречика!
Из рубки показалось краснощекое лицо штурмана:
   Наконец-то! Где вы его разыскали? Живой?
   В Шанхае, у старой бандерши. Что ему сделается? Тепленький!
   Майнайте по трапу. Да осторожнее, голову не разбей­те.
  А ему ничего, он под наркозом.
   Сами тоже тяпнули?
   А мы индейцы, что ли? Тетя Мотя поднесла.
Сбоку надстройки скрипнула стальная дверь, и к Дусе, вытирая ветошью руки, подошла Лена.
   Ты что, пьяных не видела? Пошли, с "дедом" по­знакомлю.
В каюте старшего механика было очень тепло. В маленьком спасательном круге над письменным столом Дуся увидела фо­тографию женщины с двумя детьми. Стармех повернулся от стола вместе с креслом на толстой ножке, привинченной к полу. Он был в синей спецовке, слегка побелевшей на плечах от частой стирки. Из-под черного козырька фуражки на Дусю глянули глаза удивительно молодые на иссеченном морщина­ми лице.
   Иван Тимофеевич, это Дуся, — представила Лена.
Стармех прочел направление, наколол листок на толстую изогнутую иглу, закрепленную на стене.
   Вот и хорошо, что успела. Тебя Серафимовна в своей каюте устроит. У нее койка верхняя пустует. И вахту вместе стоять будете. Иди устраивайся. Сейчас машину греть будем.
Каюта Лены оказалась такой же маленькой, как у стармеха, но с двумя койками, одна над другой.
Пока Дуся осматривалась и размещала свои немного­численные вещички в новом жилище, Лена вышла ненадолго и вернулась с синим свертком.
   Переодевайся и давай в машину! Сейчас отходить будем.
   Не командуй, пожалуйста, сама знаю!
Лена бросила на койку новый комбинезон и вышла, хлопнув дверью.
"Механиком ходит — воображает. Как будто сама не знаю. — Дуся переоделась и, застегнув все пуговицы, повернулась к зеркалу. — Спереди ничего, сносно, а сзади? — В зеркале над умывальником было видно только до пояса. Дуся поднялась на цыпочки — все равно не видно. Встала на стул, у стола, изогнулась к зеркалу. — Зад определенно отвисает. Как это на Ленке комбинезон ловко сидит? Ладно, потом ушью".
Спрыгнув со стула, Дуся присела. Через круглый ил­люминатор видна бревенчатая стена причала с ржавыми гайками крепежных болтов. Неожиданно задрожала палуба, и стена медленно двинулась в сторону.
"Отходим", — подумала Дуся и, бросив в шкаф юбку и кофту, выбежала на палубу.
Оказалось, что это еще не выход в море. Тральщик пересек залив и пришвартовался к короткому причалу на другом берегу. Над причалом нависал деревянный желоб, с которого малень­ким водопадом лилась вода.
  Варяжский водопровод, — сказала Лена, выходя из ма­шинного отделения. — Воду принимать будем.
Над заливом темнело. На той стороне вспыхнула цепочка редких огней на причалах тралбазы. Огни зажглись и левее, где виднелись причалы торгового порта. Дальше пустынный берег и высокие сопки сливались с темнеющим небом. Между тралбазой и портом засветились окна единственного в городе каменного дома, похожего на собор с отрезанным верхом. Выше мерцали робкие огоньки, забравшиеся на склоны сопок.
На пустынном заливе показались зеленый и красный огни. Едва заметный силуэт судна перемещался, перекрывая цепочку береговых огней и снова открывая их.
   "Форель" идет, — сказала Лена, облокачиваясь на фальшборт рядом с Дусей.
  Ты кошка, да? Ночью видишь? — усмехнулась Дуся, прижимаясь к подруге. — Пойдем в каюту, холодно.
   Сводку в диспетчерской смотрела. Сегодня с промысла только "Форель" ожидается, — Лена заглянула в смутное ли­цо Дуси. — Тебе повезло, наш "Днепр" не чета "Форели". Новый корабль, год всего как из Киля пригнали.
   Тоже мне, "корабль"! Через перила перевеситься — так до воды достать можно...
   Ты что же, устройство корабля совсем не учила или забыла уже? Какие это перила! — упрекнула Лена.
   Знаю, не учи — фальшборт, планширь навыдумывали!
  Ладно, ладно, привыкнешь, все своими именами на­зывать будешь. Ты лучше скажи, кого из наших в Архангельске видела?
Дуся тихонько засмеялась:
    Наконец-то вспомнила! Видела твоего Никиту. Перед самым отъездом, на бульваре. Из дальнего пришел. О тебе выспрашивал. Думает, ты мне больше пишешь, чем ему. По­друга, называется!
Лена вздохнула, теснее прижалась к Дусе:
   А с Андреем у тебя как?
   Как расстались, так и не видались. Диплом выплавал. Тоже в загранке, третьим механиком на "Крестьянине". Не­известно, когда и увидимся.
  Увидитесь, если захотите, — уверенно сказала Лена. — Пошли вниз. До вахты успеем поговорить.
От Варяжского отошли ночью. Дуся стояла в машине свою первую ходовую вахту. Немного робея, она посматривала на блестящие, бесшумно мелькающие части работающей машины.
Резко и очень громко звенел машинный телеграф, и Лена неторопливыми, четкими движениями переводила рукоятку телеграфа, поворачивала маховик регулятора. Машина послушно изменяла число оборотов, как будто охотно пови­уясь движению девичьих рук. За машиной колдовал с пощел­кивающим насосом старший механик.
Лена подала Дусе жестяную масленку с длинным носиком.
   Масло будешь наливать отсюда, — указала она на мед­ный кран, под которым на решетчатой подставке стояла та­кая же масленка. — Пойдем покажу, как мазать.
   Подумаешь, техника, — буркнула Дуся.
   Лена строго на нее взглянула:
  Ты, Дуська, не дури, делай, как говорю. Без рук остаться можешь. Смотри!
Оказалось, что смазывать и ощупывать работавшую ма­шину не так просто. Руки у Дуси уцелели, но зато масленка поплатилась своим носиком, от которого остался короткий огрызок. К тому же случилось что-то неладное. Палуба под но­гами неожиданно сдвинулась в сторону. Потом снова вернулась на место. Дуся крепче ухватилась за поручни ограждения — и, кажется, вовремя. Плиты под ногами быстро опустились, и машина начала валиться на Дусю. Неприятно похолодело в жи­воте. Но палуба перестала падать, надавила снизу на подошвы ботинок. Машина повалилась в другую сторону, и Дусю прижало к поручням. Снова зазвенел телеграф, Лена повернула маховик регулятора и какую-то ручку над головой. Машина заработала еще быстрее, и шум пара под плитами настила прекратился.
Загремел в кочегарке ломик, брошенный на стальные плиты, и в узком проходе между котлом и бортом показался кочегар. Он вытер белой сеткой лицо, посмотрел на водомерные стекла. Дуся тоже глянула. Вода то заполняла стекла, подымаясь черным столбиком, то пропадала вниз, и стекла тускло и пусто блестели. "Ужасно противно", — подумала Дуся.
Из-за машины, кончив колдовать с насосом, вышел Иван Тимофеевич. Вытирая руки, посмотрел на стекла, на манометр. Потом обернулся к Дусе и по ее бледному лицу и напряжен­ному взгляду понял, что с ней происходит.
  Ты в море не бывала еще? Ну ничего, ничего, по­привыкнешь. Иди-ка на палубу, освежись ветерком. Легче станет.
Ловя уходящие из-под ног ступеньки крутого трапа и тяжело подтягиваясь на руках, Дуся поднялась из машинного отделения, с трудом повернув стальную ручку, вместе с неожи­данно распахнувшейся тяжелой дверью вылетела на палубу.
Дверь вырвалась из рук и оглушительно захлопнулась. В лицо ударила тугая струя холодного ветра. Палуба стремительно опу­стилась.
Судорожно ухватившись за какие-то скользкие тросы, Дуся перегнулась через мокрый фальшборт. Болезненные спазмы стиснули желудок и горло.
Громыхая сапогами по палубе и отталкиваясь плечом от стенки надстройки, подбежал матрос. Он тоже ухватился за ванты и близко нагнулся к Дусе:
   Худо тебе? Море бьет? Да ты не стесняйся, трави до жвака-галса. Полегчает.
Дусю стошнило. На глазах выступили слезы. Но дей­ствительно стало немного легче. Она подняла голову. Прямо по борту медленно уходила назад высокая стена обрывистого берега.
   Торос-остров проходим, — сказал матрос.
Над изломанной кромкой берега раскинулось глубокое небо. Из ночной дали, куда нацелился нос тральщика, ка­тились огромные волны и надвигалась черная туча. Похожая на разинутую пасть, она заглатывала черные куски неба, круто посыпанные звездами.
Тральщик вышел в море.
Качается занавеска у койки. Позванивают медные колечки. Скрипят переборки. Плещет вода за бортом. Голова то вдавливается в подушку, то падает вместе с ней, а ноги взлетают вместе с койкой выше головы. Иногда над головой по палубе грохают сапоги, доносятся металлический лязг, глу­хие удары, приглушенные команды.
И снова качаются занавески. Позвякивают колечки, скри­пят переборки. За стенами каюты, на палубе, в машине дви­гаются, работают люди. Рулевой пошевеливает штурвал. Штур­ман выглядывает из окна рубки. Матросы стучат ножами на рыбоделе. Лейка с масленкой в руках гоняется за машинными шатунами. Кочегар, скрежетнув лопатой по стальному настилу, бросает уголь в распахнутую дверцу топки... Все двигаются, живут. И никому нет дела до беспомощной, одинокой девчонки, забытой на этой проклятой падающей койке.
"Пусть! Все равно умирать от тошноты и истощения. Жизни нет. Все равно". Дуся крепче зажмуривает глаза. Соленая капля сползает по щеке к уголку губ. Пусто в голове и желудке. Горь­ко и жалко своей молодой погибающей жизни.
Хлопнула дверь, пахнуло свежим воздухом и запахом жа­реной рыбы. Откинув занавеску, заглядывает Лена. В руках у нее алюминиевая миска.
   Ты, Дуська, поешь. Насильно поешь. Легче будет. Четвертый день с пустым желудком. Так ничего не выйдет.
   Уйди ты, пожалуйста! — Дуся с отвращением оттал­кивает миску.
   Огурчика солененького хочешь?
Дуся нерешительно берет холодный, крепкий, пупырчатый огурец, осторожно кусает. Рот наполняется крепким рассолом. Глотает, опять откусывает... О чудо! Она хочет есть. Желудок властно требует пищи.
   Еще!
   Ты, Дуська, легче меня отделаешься. Я на девятый день есть начала. Как я травила! Вспомнить страшно. Кровью рвало, — говорит Лена, стаскивая комбинезон. — Тебе вооб­ще повезло. На готовенькое явилась. Сразу на корабль— и в море. Я месяц устроиться не могла. Не брали. "Бабу на траль­щик? Ни за что!" Капитаны отговаривали: "Куда вы лезете? Тут с пьяными бичами замучились, а вы, девушка, хотите на тральщик. Не женская работа".
Расчесав волосы, Лена забралась к Дусе на койку.
   Я, Дуська, до того тогда дошла — прямо взвинтилась вся. Весь отдел кадров с капитанами, что там были, на причал вытащила, в тачки им тыкаю: "А это женская работа?! Стокилограммовые тачки таскать?! За такими тачками дека­бристы во глубине сибирских руд надрывались! Что, они легче сейчас стали?" Капитаны от тачек носы воротят, свое бубнят: "Это на берегу, а на судне условий нет". Все равно не берут. Только Иван Тимофеевич и выручил. К себе взял. С поварихой в одной каюте устроил. Тоже сначала не доверял. Каждую гайку за мной проверял: хорошо ли затянута.
Лена помолчала немного, вздохнула:
- Ревела, бывало, в каюте после вахты. Части машины тяжелые, все руки поотбивала. Сточные колодцы в машине чищу, на животе по плитам ползаю, а кочегары гогочут и между собой про меня гадости говорят. И глупая я была. Песни морские любила, вот кочегары меня и научили одной. Я рыбу на рыбодел пикой подаю, сама, как дура, эту дурацкую песню ору. Удаль моряцкую показываю. Хорошо, Иван Тимофеевич объяснил, что за песня. Ужас! Сплошная похабщина... Думаешь, легко было диплом выплавать? Механиком уже ходила, так и тут не все гладко. На "Дзержинский" пришла, старый кочегар ломик на плиты бросил, плюнул и в отдел кадров ушел: "С бабой не плавал и бабе подчиняться не буду!" Перешел на дру­гой тральщик.
На стометровой глубине, в недосягаемом для глаза полу­мраке, движется разинутая пасть трала. Щеки этой пасти хищно растянуты тяжелыми досками, окованными железом. Как ниж­няя челюсть с рядом беловатых зубов — бобинцев, волочится нижняя подбора по дну, срезая и заглатывая бесформенные наросты серых губок. Стеклянные кухтыли изогнулись дугой, подтягивают верхний край сети повыше.
Неотвратимо движется распяленная пасть, процеживая во­ду и заглатывая все, что лежит и плавает на ее пути. Напрасно обитатели морских глубин испуганно шарахаются, подымаются со дна. Мелькнув тряпичной расплывчатой тенью, они скры­ваются в сетном мешке.
От траловых досок вперед и вверх уходят ваера — туда, где на просвеченной тусклым светом поверхности моря темнеет узкое брюхо тральщика.
Палуба завалена рыбой. Поперек палубы, перед лебедкой, установлены деревянные столы — рыбоделы. Старший механик в машине, капитан на мостике, вахта и подвахта на палубе.
Дуся и Лена, одетые в желтые проолифленные роконы и буксы, похожи на неуклюжих морских существ. Зарывшись по пояс в рыбе, они подхватывают ее короткими пиками, подают на рыбодел.
Быстро мелькают матросские руки с широкими шкерочными ножами. Распластанные туши, ополоснутые морской во­дой из шланга, скользят по наклонному желобу в открытый люк трюма, где невидимый засольщик укладывает пласт за пластом, пересыпая их солью. Суетится салогрей, подхватывая от рыбоделов круглые корзины, полные воюксы, тащит их, скользя по палубе, в жиротопку. Рыбьи внутренности размо­тались фиолетовыми, синими, желтыми веревками и перека­тываются по мокрой палубе.
— Не могу я больше, — вздыхает Дуся, опираясь на пику.
   Рыбы! Рыбы! — стучат ножами матросы по рыбоделу.
   Держись, Дуська. Еще немного. Будут трал подымать, тогда передохнем, — подбадривает Лена и подхватывает на пи­ку огромную трещину. — Помогай, одной не поднять!
Рыбина влажно плюхается на рыбодел. Лена поправляет зюйдвестку, сползшую на глаза:
   Смотри, как Огуречик работает!
Матрос, которого притащили на тральщик перед самым отходом, неузнаваем. Ловко подхватив скользкую рыбину, он прижимает ее к доске. Взмах ножа и тело рыбы рассечено по хребту от головы до хвоста. Кишки под ноги, печень в кор­зину, и распластанная туша, отброшенная по рыбоделу, скользит дальше. Кажется, не работает он, а играет в при­вычную, веселую игру. Из-под, сдвинутой на затылок вязаной шапки курчавится светлый чубчик.
   Эй, девчата, давай, давай! Не задерживай, давай! — белозубо скалится Огуречик, поглядывая на подруг чистыми голубыми глазами.        
"Интересный же парень", — думает Дуся и поеживается, вспоминая безжизненно обвисшее тело с голым грязным животом.
Из окна с мостика выглядывает штурман:
   Трал подымать!
    Вот и шабаш! — Лена стаскивает с головы зюйдвестку, убирает с лица подхваченные ветром волосы. — Пошли от­дыхать!
Огуречик, сбросив мокрые рукавицы, глядит им вслед:
   Хороши девчата. Нелегко им. Дуську море бьет.
Лохматый его дружок криво усмехается, пробуя на палец острие ножа:
   Не худо бы такую...
    Иди умойся сначала, елки-моталки! — Огуречик яростно втыкает нож в рыбодел.
   А ты что, чище? С Мотькой в Шанхае не валяешься?
   Дурак семь раз! Что ты Мотьку сюда равняешь? — Огу­речик выжимает рукавицы, мечтательно вздыхает. — С такими девчатами вечерком да с баяном. А у тебя одно похабство на уме, огрызок собачий!
   Ну-ну! Полегче.
Подвахтенные уходят. Тралмейстер становится к лебедке. Звенит машинный телеграф. Дрожит палуба. Натужно скрипят ваера, зачищая до блеска чугунные ролики. Тральщик разворачивается бортом, и шипящая волна, залетая на палубу, слизывает рыбьи кишки.
   Носовая пришла!
Гремят сапоги по палубе.
За бортом выныривает на поверхность волны туго набитый сетной мешок. Опираясь ногами в фальшборт, матросы перехватывают сеть стальными крючьями.
   Вира на тали!
Поворачивается стрела, и мешок, тяжело перевалившись через борт, повисает над палубой. Под него нагибается матрос и, рванув узел, отбегает в сторону. Живой поток выхлестывает на палубу, переливаясь через доски рыбных ящиков.
  Тонны три с лишком, а то и все четыре! — оборачи­вается от окна рубки штурман.
Капитан подходит к карте на штурманском столе. Вот и еще на белом поле, разбитом на квадраты, нанесены новые глубины и вырисовывается очертание новой банки. Еще одно подводное плато, где пасутся рыбьи косяки.
"Удачлив наш Кухтыль, — думает штурман, подходя к сто­лу, — никогда пустым в порт не приходит".
Капитан пощипывает седину на висках и, прищурившись, смотрит на штурмана:
    Что, Федор Васильевич, небось думаешь: удачлив Кухтыль?
У штурмана багровеет шея, он смущенно покашливает.
  Поползал бы с мое по Беломорью да по Мурману, знал бы, как эта удача дается. Вон, сивым стал. Однако посматривай, буй не потеряй. Если просветлеет, определись поточнее. Пойду прилягу.
Трал снова за бортом. Полтысячи лошадиных сил упорно вращают гребной винт. Напруженные стальные ваера расходятся за кормой, скрываются в серо-зеленой глубине.
Дремлет Дмитрий Афанасьевич на узком диванчике. Привычные звуки корабельной жизни доносятся через приоткрытую дверь.
Сон это или явь — полсотни прожитых лет?
...Берег родного моря. Промысловые лы, карбасы, парусники. Ладони, ободранные концами наживочного невода. Пальцы, исколотые крючками яруса. Иноземные пароходы, дымящие на горизонте, обшаривающие чужими сетями родное море: немецкие, английские, датские.
Потом Архангельск. Вывеска возле рынка: "Русские северные морские промыслы К. Ю. Спаде. Траловый лов и рыбная торговля".
Первый русский тральщик "Север", а на нем, умеющий по-русски только ругаться, тралмейстер мистер Джус.
Грязный, сырой и дымный кубрик с тремя рядами коек. И снова ободранные в кровь ладони. Зимовки в Порчнихе. Знакомый грохот незамерзающего моря. Весна, белесые северные зори. И снова море. Море и рыба. Та же рыба, только не на удбную и ярусом, а сетью.
В семнадцатом докатилась до Беломорья октябрьская волна, только ненадолго. Интервенция навалилась. Вместо Спаде появился "Беззубиков с сыновьями". Опять на старых, ржавых посудинах пришлось батрачить у новых хозяев.
В двадцатом вместе с весенними будоражными ветрами долетела до Порт-Владимира, где зимовали беззубиковские тральщики, новая весть: власть белых пала, интервенты выброшены за море.
Новым хозяином тралового флота стал Архангельский совет народного хозяйства. Архангельские канатчики дель для сети изготовили. Шамалуев тралы связал — первые русские. Углем из затонувшего транспорта снабдились и вышли на промысел.
Среди иноземных пароходов полыхнул над морем Красный флаг.
"Старики" капитаны, молодые в то время, взялись за дело горячо. В зимние стоянки в Архангельске, в портовом кабачке за кружкой пива, обсуждались дела моряцкие, дела рыбацкие. Раскрывались пухлые капитанские книжки. Расставлялись на столе бутылки и стаканы, изображавшие собой промыс­ловые буи и обсервованные места, в которых обнаружена концентрация рыбы. Штурмана учились у "стариков" капитанов, заседавших в "квадрате триста восемь", как называли они полюбившийся им кабачок.
...Улыбается старый капитан и, подымаясь с дивана, поглаживает сивые усы, будто смахивая с них седую пену воспоминаний.
После работы на палубе к обеду звать не требуется. Сбро­шены негнущиеся роконы, смыта с рук и лиц рыбья кровь.
Свежие и светлые, в домашних кофточках, совсем не­обычных после спецовок, входят девушки в столовую.
Капитан кашлянул, шевельнул усами:
   Вот и дамы явились.
Штурман, сидящий рядом с капитаном, протянув руку, повернул для них пустые кресла:
   Прошу.
   Садись, дама, — смеется Лена.
На столе по случаю качки закреплены деревянные решетки. Юнга, ловчась, чтобы не пролить, ставит на стол неполные тарелки.
   Уха по балкам, морской деликатес, на берегу такого не попробуешь, — говорит Дусе сидящий напротив второй механик Фомич и протягивает пустую тарелку. — Сеня, еще подсыпь.
Дуся знает, что этого блюда действительно на берегу не по­пробуешь. Такой свежей молодой трески — прямо из трала — нигде не бывает, и, конечно, не бывает такой свежей треско­вой печени, которая, засыпается мелко изрубленной в кипя­щую уху, придает ей нежнейший, ни с чем не сравнимый вкус и аромат.
Фомич почти пообедал и готов начать свои нескончаемые морские россказни.
    Кто ест уху по балкам, тот жизнь свою продляет на сколько-то лет, — философствует он, принимая от юнги тарелку. — Щеки от нее становятся — во! — надувает он щеки — а шея (косится на штурмана) — во! — Он разводит руками. — Конечно, нужно бы для лучшего усвоения жиров перед такой ухой баночку пропустить, но... — он показывает глазами в сто­рону капитана, — теперь не то, что прежде. Употребление горячительных напитков считается недопустимым. Вот раньше...
   Завелся, Фомич, — усмехнулся капитан. — До седых волос дожил, моря-океаны облазил, а разговоры твои наперед известны — ром, водка, как будто у тебя в жизни ничего другого не было.
   Всякое, конечно, бывало, — охотно соглашается Фо­мич. — Однако флот на этом держался. Помню, однажды...
Дуся и Лена, расправляясь с ухой, слушают Фомича.
—...из компаса спирт выпили и впопыхах два магнита потеряли. Водой долили и в тот же день в Архангельск вышли. Как вышли, кто на вахте стоял — не знаю. Потом оказалось, что этого никто на судне не знает. Поутру просыпаюсь, башка трещит. Слушаю — что за черт, петух поет! Сунулся в иллю­минатор, смотрю, под бортом у нас лужок зеленый, коза пасется, старушка какая-то на тральщик глядит, крестится. А стоим мы в каком-то ручье, и моря не видно. Вот, братцы, как плавали, а теперь...
  Да ты, Фомич, никак к нашему компасу подбираешь­ся, — засмеялся штурман.
Фомич, нетерпеливо отмахиваясь и придвинувшись по­ближе к штурману, увлеченно вполголоса объясняет, как спиртом можно напиться на два дня:
   Стоит только на другой день стаканчик воды про­пустить — и снова с катушек долой.
Иван Тимофеевич, покончив с компотом, отставил пу­стую кружку, повернулся к Фомичу:
  Все у тебя благополучно кончается, петухом да козой. А что людей из-за этого сколько погибло — об этом ты молчишь!
   Судьба, — сокрушенно вздохнул Фомич. — Не знаешь, где найдешь, где потеряешь... Вот у меня дружок был в ту пору в Архангельске на рынке мясом торговал. От этой говя­дины и погиб, вилкой подавился... Не смейтесь, как говорю, так и было. Пришел он домой голодный, как акула. Жена ему борщ подала и лампадочку налила, как положено. Он водоч­ку хлопнул, выловил кусок говядины из борща, глотнул, да не рассчитал, великоват кусок оказался, в кутке застрял. У не­го шары на лоб. Он впопыхах вилку схватил, рот распялил и тупым концом протолкнуть хотел. Кусок-то протолкнул, да и вилка туда же проскочила. Жена из кухни второе несет, а он сидит ни жив ни мертв, руками плешь обхвативши. "Ты что, Федотушка, натощак не перехватил ли?" А он жуткими гла­зами на нее смотрит. "Вилку, — хрипит, — съел". Тут она на него как вскинется, знаете, как наши соломбальские женки умеют: "Холера ты погана, тряпук сороковой, ты ему ста­раешься, и борщ и треску с молоком, а он, накося, вилка ему занадобилась!" Ну, в то время медицина еще не дошла. Только при вскрытии вилку достали.
После обеда Иван Тимофеевич позвал подруг к себе в каюту.
- Ты бы, Серафимовна, насчет стенгазеты сообразила. Помощница у тебя теперь есть. Евдокия-то оживает понемногу, — улыбнулся он Дусе. — Фомича не худо бы одернуть. Языку удержа не знает. Во всякое время мелет.
  Лучше не стенную, а устную газету. Мы с Дусей в "Синей блузе" в клубе водников участвовали. Здорово получается, — сказала Лена.
   Ну что же, вам виднее.
   Огуречика мне жалко, — вздохнула Дуся. — Ведь хороший парень, а на берегу каким был! Смотреть страшно.
   С Огуречиком особая статья. Ему надо помочь. Его шпана на берегу подбивает и деньги высасывает. Он грамотный, семь классов, и гармонист лихой. Попробуйте его в своей газете использовать. Может, вроде дивертисмента, что ли.
   И зачем только бичей в Мурманск пускают! — возмутилась Дуся.
Иван Тимофеевич усмехнулся, прищурился на Дусю:
    Ишь ты какая быстрая. На бичах тралфлот держится. Видела, как они в море работают? — Подумал немного. — В порт придем — Огуречика занять надо. Поручить библиотеку для судна достать, что ли. А вы его постарайтесь с ребятами хорошими познакомить.
Рыба шла ровно. На тральщике установилась размерен­ная, привычная жизнь. Вечером всех свободных от вахты со­брали в столовой команды. Набились плотно, расселись, кто как мог.
Лена и Дуся устроились друг против друга, на конце обеденного стола. Читали по очереди. Огуречик с баяном на коленях пристроился около Дуси.
После заметки, в которой высмеивалась вторая вахта, отставшая в уборке рыбы, боцман демонстративно удалился. Потом насторожился Фомич. Он принял рассеянный вид, стал скоблить ножом линолеум стола. Но когда, в разделе "Что кому снится", Дуся с чувством прочла: "И снится Фомичу большой-большой, самый большой компас..." — Фомич не выдержал, захохотал:
    Вот чертовки, чем пробрали! Это я признаю. А вот насчет нашей вахты — зря. Что я, сам в топку полезу, когда уголь дрянь, пару нет?
   Не сам, а покажи, как на этом угле работать надо. Приглядись да приноровись, а не сказки кочегарам расска­зывай, — заметил стармех.
   Знаю, знаю! Это все она под меня ломиком шурует, — кивнул Фомич на Лену. — Думает, что только у нее на вахте пар на марке. Захочу, так мне раз плюнуть...
   И захочешь, да не сможешь! — сказала Лена.
   Смогу! — Фомич ударил кулаком по столу.
   Не сможешь!
  Давай на спор! — заорал Фомич, протягивая через стол руку.
   Идет! На что!
   Если ты проспоришь, за меня вахту приходную в порту отстоишь.
   А если ты, Фомич, то за всю стоянку в рот капли не возьмешь.
Иван Тимофеевич разнял руки:
   Ну держись, Фомич! Свидетелей вон сколько.
Загудела столовая. Огуречик рванул на баяне туш.
Когда поуспокоились, Дуся объявила:
   Морскую песню "Залив Данегаль" исполнит старший помощник капитана. Федор Васильевич, прошу!
Бурно хлещут волны, страшен Данегаль,
                    Много рифов и подводных скал.
Часто утром
С перламутром
Носит море
Чье-то горе.
Моряки там знают, что придет черед —
Кто-нибудь из них на дно уйдет.
Лишь обломки шлюпки
Или трубки
Море валом
Бросит скалам...
Это была длинная грустная песня о моряке и его подруге, которая продавала цветы и ждала своего Тома. Потом жестокий капитан казнил матроса за бунт на корабле.
Штурман пел мужественным хрипловатым голосом и смотрел на Дусю трагическими глазами, словно это не матроса Тома, а его, штурмана Федора Васильевича, будут скоро казнить у мачты.
Замерли звуки, последний раз вздохнул баян. Стало слышно, как посвистывает ветер за открытым иллюминатором. Столовая грохнула дружным всплеском ладоней.
   Куда там театр — опера! — не то восхищенно, не то насмешливо протянул Фомич.
  Разбогатеем — кино на тральщик купим, сами крутить будем, — поднимаясь из-за стола, сказал капитан. — В Мур­манске в оперу пойдем, в театр.
   Ресторанишко паршивенький хотя бы построили — и то ладно, — простуженно прохрипел салогрей.
   И ресторан будет, и кино, и дома каменные с парвым отоплением, с ванными — все будет! — подтвердил Иван Тимофеевич.
Салогрей хрипло рассмеялся:
   Скажешь тоже, Тимофеевич. Может, трамвай проведут, а к базе тебе автомобили подавать будут. Не смеши ты меня, ради бога, я и так сегодня весь усмеявшись.
Спустившись в каюту переодеться для вахты, Лена по­косилась на Дусю, задержавшуюся у зеркала:
   Дуська, ты заметила, как на тебя Огуречик смот­рел?
   Не выдумывай! И почему вы все — Огуречик да Огуречик! Его Толей зовут, а не какой он не Огуречик. Выдумают дурацкое прозвище и повторяют, как попки!
Лена засмеялась.
   И не смешно вовсе, — возмутилась Дуся. — Когда я попросила его на баяне для газеты сыграть, тоже Огуречиком назвала. Он плечами передернул: "Меня, между прочим, Анатолием зовут". Я и сказала: "Сыграешь, Толик, ладно?" Так, представляешь, отмяк сразу. "Спасибо тебе, Дуся", — говорит. И отвернулся. Я удивилась: "За что спасибо-то? Согласен, так тебе спасибо". А он: "Спасибо за Толика, а то все — Огуречик да Огуречик или по фамилии — Рассолин. Думаешь, приятно, елки-моталки?"
Дуся повернулась спиной к Лене:
   Застегни-ка лучше.
  А ты, Дуська, не похудела, — заметила Лена, застегивая на ней лифчик.
   Это местами. Юбка в поясе едва держится, ведь четыре дня не ела, а здесь — прямо пухну. Кофточка скоро сходиться не будет.
Лена опять засмеялась.
   Ты что сегодня больно весела? Уха по балкам на тебя так действует?
   Дуська, милая, не обижайся. Не над тобой я. Хорошо жить на свете, вот и смеюсь.
Не знала Дуся, что перед обедом радист Жора, взглянув на Лену озорными глазами, протянул ей телеграмму:
   Вам радио, Леночка.
   Кому Леночка, а кому Елена Серафимовна, товарищ радист, — подчеркнуто сухо ответила, но, взглянув в текст радиограммы, вспыхнула жарко, всем лицом и шеей, до белого воротничка кофточки, подняла затуманившиеся глаза:
   Спасибо вам!
   Вот, получила, — сказала Лена, протягивая телеграмму подруге.
   Почему "до березки"? — спросила Дуся, возвращая бланк и заглядывая в лицо.
   Это мы с ним в одной хорошей книжке прочли. У каждого человека в конце жизни холмик, а на нем березка...
   Хорошо, — вздохнула Дуся. — Только холмик — это на берегу. В море ни холмика, ни березки. Жить на берегу нужно. В море какая жизнь? — Она обняла подругу: — Счастливая ты, Ленка!
Ветер усилился, и с севера покатились крутые волны, посланцы возникшего за горизонтом шторма. Пришлось поднять трал и, подрабатывая машиной, развернуться носом на волну.
Из окна рубки видна узкая палуба, по которой ходит вода. Когда нос тральщика падает вниз, открывается взлохмаченная поверхность океана и впереди вырастает зеленая стена с на­висающим гребнем. Матросы, набрасывающие чехлы на люки трюмов, вбирают головы в плечи, подставляя потокам воды мокрые спины.
В машинном отделении тускло блестят забрызганные маслом рифленые плиты настила. Машина работает малым ходом. Она медленно, еле-еле вращается, когда винт глубоко входит в проходящую волну, и, срываясь, бешено крутит валом, брызжет маслом — когда винт вылетает из воды. С котла тянет поджаренным морским дном, там сохнут сувениры: пятиконечные звезды, раки-отшельники в серых домиках, морские черти и крабы, распятые на фанерных щитах.
   Кошмар какой-то... — стонет Дуся, вешая на крючок ведерко с черным, густым, как смола, цилиндровым маслом.
Лена, цепко держась за ограждение, достает из нагруд­ного кармана квадратные, покрытые глазурью запекшейся соли ржаные сухарики:
   Пожуй, веселее будет.
   Когда ж это кончится? Не жизнь — маета тошнотная...
   Не кисни, иди дяде Мите помоги, он топки чистит.
В полумраке котельной из трубы вентилятора дует холодом. Дядя Митя, бросив тяжелый лом — "понедельник" и приготовив длинный гребок, протянул Дусе конец шланга, из которого вялой струей вытекает вода:
   Держи. Заливать будешь. Молодец, что пришла.
Лязгнула топочная дверца, дохнуло раскаленным жаром.
Кочегар широкими взмахами гребка вывалил под ноги светящийся шлак:
   Заливай!
Зашипела, вскипая, соленая вода. Удушливым серным паром рвануло вверх и в стороны. Горько и кисло запершило в носу и в горле. Дуся, отвернув лицо, направила струю на тем­неющий шлак. Еще несколько раз лязгнула топочная дверца — и кочегар бросил лопату на кучу угля. Поймав раскачиваю­щийся на веревке медный чайник, жадно потянул воду. Вытер сеткой лицо и, взглянув на большой манометр, освещенный невидимой за козырьком лампочкой, улыбнулся Дусе:
   Садись, перекурим.
Дуся, закрыв воду, сворачивает шланг и, сунув его за железную скобу, шлепается рядом с дядей Митей на железный ящик, привинченный к переборке.
   Мусор выберем, приборочку сделаем — и вахте конец.
Мерно гудят топки, машинной дрожью трясется палуба под ногами. Раскачивается чайник на длинной веревке. Много уже вахт прошло с улетающей из-под ног палубой, машинным шумом, плеском воды за бортом. Подвахты на заваленной рыбой палубе, грубоватые шутки матросов. Белозубая улыбка Толика. Стук костей домино в столовой и нескончаемые, с си­вушным привкусом, рассказы Фомича. Девичьи разговоры с Леной под тихое позванивание колечек на коечных занавесках... Жизнь морская. Все ничего, если б не вечная болтанка. Бывает ли это море спокойным? Можно ли к нему привыкнуть? Стоит ли вычеркивать прожитый день из кален­даря, с тоской подсчитывать, сколько вахт осталось до порта? Может, лучше просто перейти на берег? Работы и там много. Всюду люди нужны, всюду людей не хватает.

Комментариев нет:

Отправить комментарий

Этот пост ждёт ваших комментариев.
Не знаете, как оставить комментарий?
Тогда эта инструкция для вас!

- Нажмите на стрелку рядом с окошком "Подпись комментария".
- Выберите "Имя/URL".
- Напишите своё имя, строчку URL можно оставить пустой.
- Нажмите "Продолжить" и комментируйте.

Заранее спасибо!

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...