Краеведение - солнечный зайчик души. Идея протеста не вызывает? Тогда Вы - наш человек. Заглядывайте на огонёк. Всегда вам рады. Краевед-краеведу - друг, товарищ и брат.

пятница, 8 июня 2012 г.

Мария - бесстрашное сердце.


В годы Второй мировой войны в Норвегии немцы устраивали концлагеря для военнопленных Красной Армии.  Для заключенных концлагеря в Телевоге  Мария Эстрем стала норвежской русской мамой.

11 ноября 1958 года норвежцев  Марию и Рейнгольда Эстрем   наградили орденом Отечественной войны I степени за мужество, проявленное при оказании помощи советским военнопленным.

Фотографию я нашла в одной из публикаций блога «Войны газетная строка - строка Победы» - "Норвежская" русская мама"
 На снимке:Мария Эстрем среди своих советских "сыновей".


Рассказ о Марии Эстрем  - фрагменты  главы «Жена кузнеца Рейнгольда» из повести Геннадия Фиша «Норвегия рядом» (1963).

Лицом к Медвежьему фиорду, спиной к Волчьему озеру.

Лицом к Медвежьему фиорду, спиной к Волчьему озеру, меж скалистых холмов  центр сельской общины — Ос. Тридцать километров от Бергена до Оса.  Старики Эстремы   поджидали нас.

- Моя жена по-прежнему считает, что каждого советского человека надо прежде всего накормить,— смеется  Рейнгольд
 Хлопотливая старушка в ярком народном костюме расставляет на столе чашки, пододвигает теплое, только что из духовки печенье.
—        Да нет, разве это еда! Если бы вы приехали послезавтра, тогда было бы настоящее угощение!
—        Послезавтра ей исполняется семьдесят! — пояснил Рейнгольд.— Я старше на шесть лет... Вся семья соберется в понедельник. У нас пятеро детей и двенадцать внуков.  В прошлом году на золотую свадьбу к нам все приезжали.
—        О, теперь внуков у нас куда больше! — перебила Мария.— От Ленинграда до Камчатки, от Одессы до Мурманска... Я по письмам географию вашу могу изучить. Отовсюду присылают письма и фотографии с женами и детьми — нашими внуками. Даже на татарском языке... Ездила в Берген, чтобы перевели.
—        Вы свой домик поставили так, словно предвидели, что будете людей прятать. Среди скал и зарослей. Не уследишь!
Хозяева смеются, и все мы прекрасно понимаем, что дело, конечно, не в том, как «поставлен» дом, а в том, кто живет в нем.

Норвежская «русская мама».

Для многих советских людей хозяйка этого домика, «русская мама», простая норвежская женщина с добрыми сильными руками и бесстрашным сердцем, стала олицетворением самой Норвегии. Такой она и была для всех нас, когда в ярком народном костюме: темно-синяя юбка, белая кофта, поверх которой вышитый красный жилет — цвета норвежского флага,— пришла вместе с мужем в Кремль получать орден Отечественной войны.

  Ее чувство призывало к действию, делало энергичной, изобретательной, неутомимой. Подбрасывать пленным пакетики с едой,  да такой величины, чтобы их можно было легко запрятать в карман; обойти полсотни семей, чтобы собрать деньги на весь улов рыбацкой шхуны — две тысячи пятьсот килограммов свежей сельди для пленных;  перетаскивать с поля на своих плечах мешки с картофелем в лагерь, вязать шерстяные вещи для раздетых, замерзающих людей,— всего не перечесть.

 - Пригнали советских пленных  двадцать шестого октября. Боже мой, как они выглядели! Колонна пленных остановилась у бензиновой колонки. Мы   увидели то, что никогда уже не забыть... Много больных и раненых, их бережно поддерживали товарищи. Были и молодые и пожилые. Но больше всего меня поразили их глаза...
Когда я ночью молилась господу богу, чтобы он поддержал их, я вспоминала эти глаза. Мертвые, ничего не выражающие глаза людей, которым уже недолго осталось жить. Я пошла за колонной,— их разместили поблизости, в старом бараке без пола, с огромными щелями, откуда дул резкий, холодный ветер. Рассчитан был барак на шестьдесят душ, а там набилось их двести восемьдесят. В три этажа нары. Подстилка — солома.  

И Мария подробно рассказывает, в каких  условиях работали пленные на строительстве тоннелей, на выгрузке судов.  И как они были одеты—вернее, раздеты, и как их кормили— вернее, морили голодом.
—        Женщины Оса,— говорит она,— решили, что русские должны понять: они не одиноки. Мы, норвежцы, готовы помочь им!

Землянки военнопленных на берегу озера. Норвегия. 1945 г.

Автор фотографии Роберт Диамент 

Изобретение кузнеца Рейнгольда.  

 Мария взглядывает на мужа.
—        За долгую свою жизнь Рейнгольд сделал немало усовершенствований в ремесле кузнеца. Кое-какие его предложения по снастям для рыболовства были запатентованы разными дельцами.

Но одно из изобретений, сделанное в те дни, конечно, никто бы не стал патентовать. Это были усовершенствованные стержни для копчения рыбы. «Изобретение» состояло в том, что рыбы, висящие с обоих краев этого стержня, должны при копчении обязательно упасть на золу и пепел. А «запачканную» рыбу немцы не ели, отдавали в концлагерь.
Надвигалась новая зима, а пленные были разуты и раздеты.
Мария снова кликнула клич — и через несколько дней у нее было сто двадцать две пары шерстяных носков, несколько десятков рукавиц, шарфов. И шерсть, из которой женщины связали немало теплых вещей.
 
Лагерь советских военнопленных под Тромсё. Обувь и шапки военнопленных с надписью «SU» - «Советский Союз». Норвегия. 1945
Автор фотографии Роберт Диамент.

 Фольклор в помощь.

Трудное всего оказалось передать их по назначению. Но тут помог «фольклор». Фельдфебель — начальник караульной смены, «любитель» норвежского народного искусства, испытывал особенное пристрастие к вязаным вещам с национальным узором. А у Рейнгольда как раз были перчатки  с народным узором и такие же гетры.  Их и вручили фельдфебелю за то,  что он взялся передать теплые вещи пленным.

 ...Какая, казалось, малость могла спасти жизнь человека. Несколько хлебцев, две-три рыбины, шарф — защита от резкого ветра, теплые носки...  

Малость?! Впрочем, не такая это малость, когда рабочие мебельной фабрики после беседы с Марией отчислили для русских пленных десять процентов месячной зарплаты. На другой мебельной фабрике  (в окрестностях Оса много таких мелких фабричек), и хозяин и рабочие сделали то же самое...
На комоде, покрытом кружевной вязаной дорожкой, на этажерке — птички, вырезанные из дерева, кольцо из алюминия, шкатулка, инкрустированная соломкой.

—        Все это мои сыновья сделали, украдкой, с помощью одного только отточенного гвоздя! Я эти подарки нашла, когда дома стала развязывать рюкзак, в котором приносила им еду под Новый, сорок пятый год.

Мария достает из шкафчика шкатулку. В шкатулке письма, газетные вырезки, тетрадки.

 Мы получали от Вас книги.

 «Мы, бывшие русские военнопленные, возвращающиеся на дорогую Родину, не хотим уехать, не поблагодарив Вас, наша дорогая Мария Эстрем, за Вашу самоотверженную помощь. Пренебрегая опасностью, несмотря на строгий контроль и угрозы нацистов, Вы помогали нам, русским военнопленным. Ваша помощь в течение двух лет спасла жизнь сотням из нас. Вы приносили нам пищу, а когда начиналась зима, Вы доставали нам теплую одежду. Мы получали от Вас книги наших Пушкина, Лермонтова, Чехова, Толстого».

 —       Да, я ездила в Берген в библиотеку,— подтверждает Мария, когда Мартин переводит это письмо, напечатанное в газете «Арбейтербладет».— Молоденькая библиотекарша очень удивилась, когда я попросила, чтобы она выдала на мой абонемент русские книги. Но потом, наверное, сообразила, в чем дело... перестала задавать ненужные вопросы и предложила для начала два томика — Пушкина и Толстого.


 «Мы не можем найти слов,— продолжал переводить Мартин,— которые бы выразили наши чувства, когда мы думаем о Вас и Вашей помощи, наша дорогая и любимая мама. Наша страна не забудет Вашу материнскую заботу. По поручению бывших русских военнопленных капитан К.Чуйкин».

  Я у вас в неоплатном долгу.

—        А вот портрет Леонида Днепровского. Он рисовал его, глядясь в ручное зеркальце, — вспоминает Мария.
—        У него другое имя,— говорит Рейнгольд.
—        Ну да, потом, когда он ушел в отряды Сопротивления, его звали Хокон Хансен. Так он и подписывал записки ко мне.
Но, конечно, и Хокон Хансен такое же вымышленное имя, как и Леонид Днепровский. Старики вспоминают, какое же настоящее имя было у спасенного ими советского солдата, пока наконец Мария не находит его в записной книжке.
—        Давид Осенко!

Он осторожно постучал в дверь домика Эстремов в морознее рождественское утро. Увидев высокого черноволосого человека, у которого зуб на зуб не попадал, а одежда покрыта густым инеем, Мария сразу поняла, кто перед ней. Она впустила его в дом, накрепко закрыла двери, опустила шторы, затопила печь и поставила на стол бутерброды, простоквашу, кофе.

 —       Он сидел за столом на том самом месте, где сейчас сидите вы,— продолжала Мария.— Звали его Леонид. Он немного говорил по-немецки. Удрал он в сочельник, когда пленных гнали с работы. Сначала спрятался в сарае, но туда зашел хозяин, заметил его, ни слова не сказав, вышел, и Леонид понял, что надо уходить. Всю ночь он провел в лесу, на горе.

Эстремы дали Леониду теплое белье сына, куртку и договорились, что он явится на следующий день... Через полчаса после того, как он ушел, пришли немцы. С неделю Леонид жил в лесу, на горе, в сотне-другой метров от Оса, и каждое утро дверь была предупредительно открыта. Он приходил отогреваться к Эстремам и получать ежедневный паек.

—        Невестка моя была на сносях и очень волновалась, когда приходил Леонид. Это и впрямь было опасно.
—        Тогда мы решили, что не Леонид будет приходить к нам, а я или она,— Рейнгольд кивает на жену,— станем приносить ему пищу  в лес... И с тех пор мы ежедневно оставляли еду в дупле старого дуба. Иногда находили там трогательные записки с благодарностью... на немецком... Бедняга очень мерз. Он построил небольшую землянку в лесу. Но развести огонь не решался.
 
За домиком Эстремов уже началась слежка. Подозрительный незнакомец несколько раз заглядывал в окна.
-  Как-то я устроила баню для Леонида. Натопила кухню, согрела воду, дала чистое белье. Из бани он вышел другим человеком.

Рейнгольд подстриг и побрил его. Вместе поужинали. Как ему не хотелось уходить отсюда в свою заиндевевшую землянку!
Только через пятьдесят дней после побега удалось устроить Леонида в небольшой горной хижине в пустынном месте, на земле соседа Иона Люндетре, среди валунов. Снизу она была совсем не видна.

Якоб всю ночь мастерил деревянную кровать, а следующей ночью перенес ее в хижину. К ней не вела даже стежка. Приходилось карабкаться по скалам, скользить по обомшелым камням. Чудесно! Только и тут нельзя разводить огня!
Регулярно дети Марии носили Леониду «передачи». Он научился бойко говорить на смешанном шведско-норвежском языке.

Через пять месяцев после бегства получила Мария прощальную записку. Леонид уходил «по цепочке связи» в горы, к партизанам.

Письмо это вместе с другими его записками Мария спрятала в жестянку и зарыла в саду. Туда же спрятала открытку, пришедшую в сочельник через год после того, как он впервые постучался в дверь их дома. На открытке штемпель Драммена и подпись — Хокон Хансен. Но почерк Леонида они сразу узнали. Прошел еще год. 17 июня, уже после освобождения Норвегии, перед тем как вернуться в Россию, Леонид приехал попрощаться с Эстремами. Отпросившись у начальства, он пересек на велосипеде почти всю Норвегию — с востока на запад.

Какая это была радость!

—        Мы сразу и не узнали его, когда с велосипеда соскочил загорелый до черноты, худой человек и бросился к нам. Походка, правда, показалась знакомой. И вот передо мной он. Я так растерялась, что спросила: «Ты Леонид?» В глазах у него были слезы. «Да, да... Я Леонид, а ты — мама, наша мама!» И вот мы всей семьей за столом. Он на почетном месте. Я подкладываю ему кусочки получше, а он все говорит, говорит. И чуть ли не каждая фраза начинается: «А помнишь?..» И мы вспоминаем последний вечер перед его уходом в горы. Тогда он сидел за этим же столом, но все было по-другому. Леонид рассказывал о пережитом. Как бойко он говорит теперь по-норвежски, пересыпая речь шведскими словами. У нас бы многие приняли его за шведа. А я-то знала, что откуда идет. В горную хижину я послала ему тогда шведско-русский словарь, норвежского не могла сыскать. А времени свободного у него там было много. Мы уже знали от Иона, что Леонид стал подрывником в одном из партизанских отрядов.  

 «Дважды спасали меня норвежцы от смерти, — говорил Леонид. — Я у вас в неоплатном долгу.  А Рейнгольд отвечал: «Это мы в долгу... Еще неизвестно, что бы с нами стало, если бы не русские».

Землянки военнопленных на берегу озера. Норвегия. 1945 г.



                                                    Cайт Фотокорреспондент Роберт Диамент  


Зачем пленным цветы.

 Она рассказала, что однажды, когда все вокруг цвело, как сейчас, она собрала и передала в лагерь корзину полевых и садовых цветов.

—        Меня спрашивали некоторые, зачем пленным цветы, когда им нечего есть? А я отвечала, что, если человек находится в самых ужасных условиях, это еще не значит, что он потерял способность чувствовать. Эти цветы — знак нашей симпатии к ним. Для меня к тому же это было и способом распознавать часовых и начальство лагеря — разведкой... Вместе с цветами я передала овсяный суп и две дюжины бутербродов для больных через «доктора Пауля» — так немцы называли одного из пленных, ухаживающего за больными. Это тот самый Романенко, письмо от которого я вам показывала. Но цветы немцы выбросили на помойку. Слишком, по их мнению, это было шикарно для пленных!

2 комментария:

  1. Да...

    Спасибо, очень интересный материал!
    И блог интересный, Тульский, благодаря этому узнала :-).

    ОтветитьУдалить
  2. Блог удивительный. Мы узнали о нём благодаря прошлогоднему "Параду библиотечных блогов".


    Межрегиональная конференция «Хранители памяти: библиотечные проекты, посвященные Великой Отечественной войне 1941-1945 гг.»
    http://tulalibrary.blogspot.com/2011/09/1941-1945.html и её материалы в блоге опубликованы.

    ОтветитьУдалить

Этот пост ждёт ваших комментариев.
Не знаете, как оставить комментарий?
Тогда эта инструкция для вас!

- Нажмите на стрелку рядом с окошком "Подпись комментария".
- Выберите "Имя/URL".
- Напишите своё имя, строчку URL можно оставить пустой.
- Нажмите "Продолжить" и комментируйте.

Заранее спасибо!

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...