ГОРЕЧЬ И ГОРДОСТЬ: Из писем читателей «Блокадной книги»

«...Мы кончили свою долгую работу со странным чувством, все с тем же неотступным вопросом: зачем, ради чего оживили мы этих давно ушедших людей, их давние муки и боль?»

Авторы «Блокадной книги» Алесь Адамович и Даниил Гранин, задавая этот вопрос, адресовали его не только себе, и словно бы читателям. Письма, приходившие в редакцию   «Нового мира» или к ее авторам, стали ответом, не только потому, что в них — слова высокой благодар­ности, а труд художников назван писательским подвигом, хотя и этого было бы достаточно, чтобы исчерпать вопрос.

 Дело   еще и в том, что авторы дневников и свидетельств, собранных Адамовичем и Граниным,— не просто персонажи «Блокадной книги»: выжившие и мертвые — все они ее плоть и дух. Вчитываясь в их «сугубо личные, казалось бы, исповеди», можно зачерпнуть в себе поглубже, а «чем глубже черпнешь, тем нужнее это всем!..»

В каждом письме, независимо от жизненного опыта корреспондента, его профессии, есть свидетельство того, как зачерпнутое в «Блокадной книге» становится личным испытанием, настолько важным, что люди стремятся поделиться своим потрясением не только с самыми близкими, но и с теми, кто первым начал   размышлять над документами блокадного Ленинграда.

Кто понял, зафиксировал, что «неодно­кратно атакованная интеллигентность, в других условиях ка­завшаяся слабостью и даже пережитком, именно в условиях блокады обнаружила и нужность, и силу, и незаменимость свою... В дневниках и воспоминаниях можно было распоз­нать ее по особому свету мысли, духовной работы, по со­вестливости, по тому, наконец, как личность с помощью всего этого отстаивает себя в борьбе с голодом, с отчаянием».

Дневники мальчика Юры Рябинкина, ученого Георгия Алексеевича Князева, воспоминания Лидии Охапкиной, матери двух маленьких детей, один из которых родился в канун войны,— работа совести, работа разума, работа любви. Сви­детельства блокадников стали работой и нашей души.

  Часть их взята из подборки «Горечь и гордость» (Ли­тературное обозрение, 1982, №8. Публикация К.Озеровой), часть представлена одним из авторов «Блокадной книги» — Даниилом Граниным.

...Первый раз в своей жизни пишу авторам по поводу прочитанного. «Блокадная книга» подействовала на меня с такой силой, что я чувствовал просто фи­зическое потрясение. Читал и ревел, как ребенок. Стыдно, да и как-то несовременно в этом признаваться, но это так. У меня возникло какое-то соединение жуткой горечи и вместе с тем гордости за род людской.

Н. Ардашников, кинооператор, Москва

Мир перевернулся: на все смотрю глазами ленин­градцев 40-х. Измеряю людей их мерками. Самые, наверное, важные слова для нас в наше время — это слова мальчика Юры о счастье. Не замечаем счастья жить без войны, иметь надежду и веру, не замечаем счастья самого своего существования, здоровья, сил.

О страшных блокадных днях много слышал от бабушки, она жила в войну на ул. Пушкина, около Московского вокзала. Бабушка и сейчас живет в Ле­нинграде, очень больная, худая, без слез не может рассказывать о прошлом, но рассказывает. О вечных снах: хлеб, хлеб. Ребенка избили за кражу довеска, и ее избили за то, что защищала его — не своего ребенка, чужого, изможденная женщина пыталась от­бить от обезумевшей от голода толпы. Своего сына потеряла в войну — 15-летнего. Дочка выжила — сейчас инженер. Но, думаю, все это «как у всех» блокадников.

Наверное, вам сейчас много пишут — люди взвол­нованы, люди «перевернуты». Я тоже ревела: не только в местах, где описывалась смерть или голодные муки, а когда, например, муж, искавший свою жену, не мог узнать ее в истощенном существе и снял шапку. Снял, как перед покойником,— от боли, крика немого.

И конечно, молнией ударило: женщина девочку кор­мила своей кровью. Мать... Стоит увидеть памятью Ленинград 42-го — и любая беда кажется ничтожной. Простите, не получается без «громких» фраз, но для меня ленинградцы — пример удивительной воли к жизни. Это когда в крайней ситуации человек думает о другом человеке. Высший подвиг — жить в подвиге не одно лишь мгновенье, а дни, месяцы, жить между бытием и небытием и вытаскивать из бездны других. Нам, в настоящем, всем бы такими быть — чувство­вать других, слышать...

Елена Фролова, студентка

Новосибирск

 … Приношу вам обоим глубокую бла­годарность за то, что вы создали «Блокадную кни­гу»...

Ленинградцев, переживших блокаду, остается все меньше и меньше, и очень это правильно, что вы создали книгу очевидцев.

Я тоже, девочкой в 14—15 лет, переживала бло­каду. Страшной зимой 1941 —1942 годов в Ленинграде погибли мои родители и брат.   Гражданскому населению помогали воины, хотя им самим было крайне тяжело. Меня они спасали не раз.

Был такой случай: в ноябре 1941 года я пошла на Петроградскую сторону к тете узнать, жива ли она. Идти надо было долго (от Садовой улицы), особенно я боялась Кировского моста, негде спрятаться при обстреле. Двигаюсь медленно. Холодно. Подхожу к мосту, а в голове одна мысль: «Не началось бы...» Спешу, как могу, вон уже скоро и полмоста... Трах! Снаряды! Упала, прижалась. Вижу, навстречу идет военный в черной шинели. Моряк. Подходит, накло­няется: «Девочка, ты не ранена, ты упала?» «Да, да, я упала...» А руки тянутся к полам шинели, глаза с мольбой устремлены вверх («не уходите, мне страшно!»). В воздухе вой и грохот. Военный быстро прикрывает меня... 40 лет прошло с тех пор, а мои святые чувства благодарности к моряку, прикрывшему меня своим телом, остались навсегда.

                                       Нина Петровна Борисова,  педагог

Москва

Вроде бы книга о смерти и гибели, а на самом деле она о жизни, о доброте, о великой духовной силе человека, о великих людях.

 В. Г.

Москва

Уже скоро месяц, как я прочитала в журнале «Блокадную книгу». Я ее читала два дня, забросив все дела.

Потом почувствовала, вы знаете,— я стала богаче опытом, пусть чужим и горьким, но нужным, челове­ческим.

Вы не смейтесь, я стала добрее. Я не могла носить в себе все это одна. Мне было очень тяжело. И я попросила мужа прочесть, чтобы мне было с кем разделить это, чтобы мне стало легче. Он согласился, как он сказал, «читать эти ужасы» только после моих долгих уговоров. Прочел и тоже стал смотреть кое на что другими глазами. Думаю, что он тоже стал другим.

Мы родились после войны...

Люба

Москва

Часто глотал тяжелые комки, читая страницы «Бло кадной книги», но, дойдя до места, где мать спасала своих детей, как она спасала, я не мог сдержаться Я, тридцатилетний мужчина, не знавший голода : холода, плакал. У меня и сейчас слезы на глазах. При этом я не сентиментален, над убитым зайцем ил: уткой (а охочусь я 16 лет) слез не проливаю. Я хочу сказать, что «Блокадная книга» очень нуж на всем, а особенно нам, молодым. Кого не затронет эта книга, того уже нужно лечить, и лечить серьезно и долго.

Виктор Гадюке

«Блокадная книга»  как лакмусовая бумажка   для тех, кто никогда не был в тех обстоятельствах. Не сом­неваюсь, что многие не смогут ее читать. Перелистают несколько страниц и отодвинут в сторону: зачем портить себе настроение?

   Читателя берут за руку и проводят по всем кругам ада. Да. Но это не безнадежный ад, пронизанный особым, не вполне понятным мне светом.

      Медленно, неспешно проходя по «Блокадной книге», я почувствовал, что она стряхнула с меня  много лишнего. Думаю, что «Блокадная книга», сак и сама ленинградская блокада, дает людям быть собой. Есть давняя теория (Достоевский), что страдания делают человека лучше. Есть и противоположная геория (Сомерсет Моэм), согласно которой страдания превращают человека в зверя. Я считаю, что страдания являются лакмусовой бумажкой: плохих они делают совсем плохими, хороших — совсем хорошими. Страдагия обнажают человеческую суть.

«Блокадная книга» помогает человеку — осознанно или чаще неосознанно — обнажить свою суть.

И.  Перепечин

Москва

 Начал читать «Блокадную книгу» сразу,   и прерывался лишь дважды: поужинать и   посмотреть программу "Время"...

Кончил около пяти утра — во мне живого места нет. Я подумал тогда (и наутро сказал жене): «Я прочел эту книгу и оказался за чертой, которая теперь от­делила меня от тебя. Только когда и ты прочтешь, мы снова соединимся, станем вместе».

Такая это книга. Хочу, чтобы ее прочли (на днях прочтут) мои дети. И еще я с тоской подумал, как зыбок мир. Неужели мне, подобно Князеву, выпадет пережить еще одну войну, страдания своих детей, жены и всего народа? Не дай-то бог. И не в моих переживаниях дело. Чтобы вовсе ее не было! В наше время она станет более скоротечной и еще более ужасной — скоротечной по быстроте и масштабу обру­шившихся на человека несчастий: не будет времени на подготовку себя к ним, очень мало времени и воз­можностей на поиск индивидуальных решений, они окажутся малоэффективными (но все равно нужны), неуправляемая стихия смерти будет делать человека ничтожным перед лицом чудовищного водоворота стра­даний и гибели. Именно поэтому, чтобы выстоять всем, сообща, надо готовить себя уже теперь, укрепляться духом заранее, предваряя это, увы, возможное несчастье.

«Блокадная книга» — одна из немногих в обширной нынешней литературе помогает, способствует такой под­готовке, чтобы быть и оставаться человеком до конца, до последнего. Это верная, надежная книга, на нее можно положиться. Даже есть в ней ценные практи­ческие уроки, да и вся она — урок по большому, выс­шему счету. Если учительская роль литературы (роль эта нередко подвергается сомнению — напрасно) может быть осуществлена в конкретном произведении доста­точно полно и мощно, то я ручаюсь, что в «Блокад­ной книге» это удалось. Наверное, потому, что очень велика сила доставляемого ею сопереживания. А глав­ное — правда, все правда (и тексты, и авторские комментарии). Притом правда человечески значитель­ная. Герои и авторы — на стороне исторической спра­ведливости. Все вместе это и делает «Блокадную книгу» столь неотразимой. А что еще, кроме этого, может быть в искусстве выше? Скажете: красота са­мого художественного творения. Это справедливо; но эстетически красота может быть заключена не всегда непременно в форме, в отделке (кстати, в книге все очень соразмерно по структуре), но и «внутри» — в красоте и силе духа, высоте, человечности произведе­ния. «Блокадная книга» как раз такова...

Виктор Дмитриев, литератор

...Есть такое естественное и обязывающее челове­ческое чувство — благодарность, которое не всегда в открытом, не затуманенном виде встречается в наши дни (рассказывают, на первых спектаклях «Дни Тур­биных» во МХАТе потрясенные правдой зрители кри­чали «Спасибо!»).

Первым из всех чувств оно и возникает по проч­тении «Блокадной книги». Благодарность авторам, по­вторившим через полтора столетия «подвиг честного человека», как назвал Пушкин труд Карамзина. Благо­дарность редакции журнала, которая обнародовала соб­ранные и творчески переработанные вами материалы. И конечно, самая большая благодарность поименован­ным и непоименованным подлинным героям блокады, чьи воспоминания и дневники дали возможность уви­деть в печати это произведение о ни с чем не срав­нимых событиях и людях.

Трагизм и величие ленинградской блокады будут долго тревожить сердца людей и служить благород­ным примером стойкости и мужества города, который первым остановил страшного врага. Не далее как на днях мне попалась на глаза выдержка из обращения защитников Сталинграда, которые осенью 1942 года писали: «Ни шагу назад! Крепче удары по врагу!.. Выстоим, как ленинградцы!»

Мне бы хотелось не только подтвердить многое из того, что рассказано в «Блокадной книге», но и под­черкнуть несколько важных моментов, которые, по- моему, недостаточно высвечены. Обращаясь к своему скромному опыту рядового блокадника и сделанным в тот период наблюдениям, смею утверждать, что, помимо всего вами названного, были две великие силы, которые всех нас поддерживали в наиболее тяжелое время. Это Труд и Долг. Выживали, несмотря на все лишения, прежде всего те, кто продолжал без устали трудиться и осознавал свой личный долг, будь то обязанность выполнить боевое задание или спасти близкого человека.

У меня лично они поглощали все мысли, эмоции, нервные импульсы, так что не оставалось времени не то что вести дневник (кстати, военнослужащим это и воспрещалось), но и сосредоточиваться на всем, что выходило за пределы труда и долга. Оказалось, что это — великое спасительное средство, пробуждавшее такую энергию сердца и души, о которой в мирные дни мы и не подозревали.

В суровый мартовский день 1942 года я, изнемо­гающий от дистрофии второй степени (на с. 157 жур­нала, по-видимому, ссылка на мой «личный факт»), на улице Ракова, возле заколоченного «Пассажа», встретил приятельницу своих юных лет, жившую ранее в одном со мной доме, с которой мы не виделись лет семь-восемь. Мы ходили по стылой улице безо­становочно, чтобы не замерзнуть, и она рассказывала мне без всякой рисовки (в то время все мы были более открытыми и прямыми), как спасала свою семью, состоявшую из пожилых отца и матери и двух детей, как ежедневно ходила на работу в порт пешком от Московского вокзала и приносила скудный добавок к блокадному пайку. Самое удивительное, что раньше я знал свою собеседницу как милую, изящ­ную, пожалуй, субтильную барышню, к тому же она дочь камер-юнкера, о чем в нашей молодости не при­нято было распространяться. Но то, что она сделала своим трудом во имя долга, можно было ожидать от кого угодно, но не от нее, хотя позже я понял, что в ней была именно та интеллигентская закваска, ко­торая не просто украшает, но и одухотворяет чело­века и о которой вы так верно написали.

Да, труд и долг — это подлинная панацея от бло­кады, и я думаю, что Юра Рябинкин потому и не выжил, что не удалось ему найти дорогу в тихий переулок на Васильевском острове, где в 15-м ремес­ленном училище заботливый В. И. Анашкин «возвращал к жизни» и не таких дистрофиков, превращая их в старательных рабочих, изготовлявших оружие для по­беды над врагом (записки В. И. Анашкина, помнится, целиком до сих пор не опубликованы)...

Не прошло мимо моего внимания и то, что Г. А. Князев в своем дневнике обращается к далекому, тоже тяжелому, прошлому...

В дневниках блокадников — не оставляющее чувство надежды, уверенность в перемене к лучшему.

О. Рисс

Ленинград

...Сегодня ночью читала в «Новом мире» «Блокад­ную книгу» и плакала так, как плакала разве что в глубоком детстве. Муж понял, что не надо ничего гово­рить, ушел спать.

Моя бабушка пережила в Ленинграде блокаду и оставалась там до конца войны. Но бабушкины рас­сказы о блокаде были очень скупыми. Работала на Невском, там, где сейчас Дворец пионеров, жила на Петроградской. Она вообще была человеком сдержанным. И я плохо представляла себе, как все это было.

Конечно, я читала о блокаде все, что попадалось. Но это были рассказы, либо «подсвеченные» временем, прошедшим с тех пор, либо необыкновенностью лич­ностей, о которых шла речь (таковы, например, воспо­минания об Ольге Берггольц).

Вы написали очень нужную книгу. Ведь блокада Ленинграда — это, вероятно, единственная в своем роде страница жизни не только нашей страны, но и всего человечества.

И. Козырева

Владивосток

Уважаемый тов. Гранин, здравствуйте!

Прежде чем перейти к сути письма, два слова о себе. Участник войны. Ленинградец. Ровесник нашей пионерии. Механик целлюлозно-бумажного производ­ства...

Мне не пришлось защищать свой родной город,

а тем более бывать в нем в войну, и все, что я знаю о блокадном Ленинграде, все это со слов. А после «Блокадной книги» я не могу прийти в себя вот уже полгода. Это особая книга о блокадном Ленинграде. Ее отличительная черта, ее сила воздействия заклю­чаются не в том, что в ней подобраны какие-то особенные факты, а в том, как они преподнесены. Философ­ское осмысление на фоне дневниковых записей, попытка авторов дать объяснение источникам духовных сил ле­нинградцев, когда научно обоснованные физические возможности человеческого организма были опровергну­ты ленинградцами, делают эту книгу, из всех мною про­читанных, лучшей и неповторимой. Она для меня — ли­тературный памятник подвигу моих земляков...

Ваша книга не дает покоя, заставляет думать, рас­суждать с позиций сегодняшнего дня. Я считаю, что история обороны Ленинграда еще не написана и до конца не исследована. Об этом напоминает и ваш труд...

Еще раз спасибо Вам и Адамовичу за книгу.

                        С уважением,    В. Тутов

Красноярск

Уважаемые, дорогие товарищи писатели Гранин и Адамович!

Вы совершили благородный труд, написав «Блокад­ную книгу». И пусть не тревожит Вас вопрос: «Ради чего? Зачем?» Побольше бы таких книг. Пусть чита­ют наши современные сытые люди в наше мирное время, пусть представляют те муки смертельного го­лода, муки страдания и боли. Пусть узнают, что та­кое война и как нужно беречь мир на земле. Чтобы никогда это не повторилось. Ваша книга потрясающа. Своей правдивостью, искренностью. Немного таких. Не­выразимое спасибо Вам за нее.

Надо издать эту книгу миллионными тиражами, пусть читают, представляют, размышляют, сострадают...

Низкий Вам поклон, сердечная благодарность.

Ваша читательница, библиотекарь

Кузьминская Вера Дмитриевна

Евпатория